akula_dolly (akula_dolly) wrote,
akula_dolly
akula_dolly

Category:

Человекотекст

О  ПЕТРОВЕ
Отрывок из воспоминаний Д. В. Бобышева  "Человекотекст" в "Новом журнале" (№ 246)
...Новые переводы из Рильке! Я в них вцепился, выпросил до завтра на дом и ночью переписал их себе в тетрадку: то были переводы Сергея Владимировича Петрова из “Часослова” и “Новых стихотворений”. О нем я прежде ничего не слыхал, тем более как об оригинальном поэте, но и как переводчик он заслуживает слез благодарности и восклицаний восторга, хотя бы вот за эту строфу, зазвучавшую по–русски:

Есть в жизни добро и тепло,
у ней золотые тропинки.
Пойдем же по ним без запинки.
Жить, право же, не тяжело.

Строчки, ставшие на годы вперед моим заклинанием, равновесным и целительным ответом мастера на 66–ой сонет Шекспира!
Вскоре и сам Сергей Владимирович обнаружился, прослышав о своем горячем поклоннике. Все еще пораженный в правах, этот с виду ничем не примечательный всезнаец и словесный виртуоз жил где–то под Новгородом, а в Питер наезжал лишь по литературным делам, которые, впрочем, у него никак не налаживались. Рильке в “Звезде” продолжал удивлять совершенствами лишь доверенных посетителей отдела, но не читателей, а ведь Петров перевел уже весь “Часослов”, да как! “Сам в рубище, а конь в рубинах!” – с гордостью повторял он оттуда строку, похожую на его автопортрет. А тут еще возьми и выйди в Гослите отдельной книжкой перевод Татьяны Сильман. Конечно, Рильке и в нем узнаваем, но насколько же бледен! А вот – еще большее недоумение, на грани двусмысленного непоправимого чуда: Дмитрий Дмитриевич Шостакович глянул в ту книжку одним глазом, нахохленно клюнул и выхватил “Лицо мертвого поэта”, сунув его в 14–ую симфонию наряду с другими переводами и подлинным Кюхельбекером. Гений, конечно. В музыкальном отношении – небесно, и за Кюхлю спасибо, но к чему эти небезусловные переводы, неужели у своих ничего подходящего не нашлось?

Рильке мне был нужнее всего и, наверное, другим таким же, “в пустыне мрачной” влачащимся, ибо он утолял. В данном случае – через переводы Сергея Владимировича. Тот переводил и с других языков – немного из великих французов и, считаясь специалистом по скандинавским языкам, очень много – из средневековых скальдов. Здесь он давал себе волю: играл, виртуозничал словами, словно гантелями, а, возможно, и мистифицировал – поди проверь. Но скальды эти жажды не утоляли, да и не помогли искуснику пробиться, растолкав невежд, к издательским годовым планам. Наоборот, вовсе даже не невежды, его коррумпированные соперники пускали в ход против конкурентов все, что ни попадется: фамилию, имя, отчество, рост, вес, цвет глаз, пол, возраст, национальность, партийность, семейные связи, рекомендации, взятки, а в случае Сергея Владимировича, конечно, и его былую политическую неблагонадежность.

Я–то с этой индустрией “был лишь ребячески связан”: еще на ранних порах мне хорошо врезали поддых дорогие собратья, так что многого о закулисной стороне дела мне не пришлось узнать, но хорошо бы кому–нибудь из знающих рассказать внятно и непредвзято, что там, в самом корыте и около, творилось и кишело. Кое–что есть на эту тему в честных по тону воспоминаниях Семена Липкина, но и они зияют самоцензурой, а, возможно, и родственными или корпоративными изъятиями.

Все же удалось Петрову пробиться в печать целой книгою переводов, но не в стихах, а в прозе. То была прелестная историческая повесть “Фру Мария Груббе” о простой и чистой душе в обстоятельствах непростых. Ее автор Йенс Петер Якобсен был с нежностью упомянут в записках Рильке, и эта датская “Фру”, действительно, воспринималась как сестра его женским характерам в “Мальте Лауридс Бригге”. Скорей всего, конкуренты Петрова отпали сами из–за немыслимой трудоемкости перевода. В книге – несколько стилистических слоев: повествовательный, разговорно–куртуазный, простонародный и эпистолярный, с переносом всего этого аж в XVI век. В нашей литературе такую сложную стилистику можно найти только у Тынянова. Сергей Владимирович же, во–первых, сумел этот текст адекватно прочесть, а затем и найти лексические аналоги в русском языке, но не XVI века, а двумя столетиями позже, соответственно нашему известному отставанию от Европы, и получился шедевр!

С ним самим я познакомился у Елены Шварц, с которой я тогда эпизодически задружил. Так же, наверное, как и Сергей Владимирович. Не знаю уж, подпал ли он, при его уже некоторой престарелости, под обаяние ее женских, а по манере почти подростковых чар, но меня он воспринимал несколько сопернически. Например, прочитал я ему свою “Обнаженную”, а он в ответ – целую галерею “Женских портретов”, весьма даже пылких, хоть я и не поручился бы, что все они писаны с натуры. Или: заговорили однажды о полифонии, я продемонстрировал одну из своих стихотворных фуг. Оказалось, что и этот прием ему не в новинку. Принес показать расписанные разными чернилами чуть ли не партитуры, и не двух–трехголосые, а четырех, и пяти, и окончательно “добил” меня семиголосной поэмищей, которая так и называлась “Семь Я”, где были представлены все ипостаси личности – от Аз до последней буквы алфавита. И содержательно, и умно, и образно, а о качестве рифм и говорить не приходилось, но вот именно музыки–то полифония эта не добавляла: слишком уж слышны были стук клавишей и скрип педалей. Сергей Владимирович этого не замечал, а спорить с ним было все равно, что с Брокгаузом (или Эфроном). Я и не спорил.

– Что нового? – спросил я его как–то при встрече.
– Сова! – ответил он вовсе не по–французски. – Мы с сыном завели в доме сову.
– Мрачная птица…
– Нет, отнюдь. Ласковая, как кошка.

О сыне он упоминал по поводу и без, – от одного, видимо, удовольствия. И вот, увы, стряслась беда: сын его утонул в реке Великой. На Сергея Владимировича, вероятно, в ту пору было страшно смотреть. Да он и пропал надолго. А после, чтоб не бередить его горя, о подробностях я не расспрашивал. К его положению подходило больше всего тютчевское “Все отнял у меня казнящий Бог…” Действительно: искалеченная “кремлевским горцем” судьба, причем с молодых лет и на всю жизнь, врожденная неказистость, мыканье по ссыльным поселеньям, бедность, убогий быт, а теперь еще и потеря сына. Было отчего возроптать, как библейскому Иову. Так он и поступал: в переводах молился, а в собственных стихах роптал и богоборствовал.

Настойчивость его постепенно делала свое дело, он получил свою долю комплиментов и как–то воспрял. Разошелся с новгородской супружницей, которую никто не видел, женился подчеркнуто “на молодой”, но и ее по литературным компаниям не таскал. А вот уцепиться, оставшись наверху, затеять большую работу себе по плечу ему не удавалось: кто–то неизменно спихивал его переводы вниз, в послесловия, в примечания, в варианты и комментарии – довольно знакомая история! Жизни, между тем, оставалось все меньше.

“Часослов” Рильке целиком в его переводах вышел лишь в 1998 году, спустя 10 лет после кончины Сергея Владимировича – не слишком ли горько и запоздало?

Tags: Петров, Поэты
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 21 comments