akula_dolly (akula_dolly) wrote,
akula_dolly
akula_dolly

Categories:

Ахамия

Как многие поэты, Петров писал и прозу. В целом она не так сильна как стихи, есть вещи очень интересные и значительные, есть и слабоватые. Но одна вещь представляется мне просто замечательной - это философский роман "Ахамия". (Это слово составлено из "ахам" - "я" на санскрите - и "я").
Хочу на всякий случай повесить тут в нескольких постах хотя бы начало этого романа - возможно, кто-нибудь разделит со мной его высокую оценку.
                                                 А Х А М И Я

Беспричинный роман
о
существовании,
отношениях,
связях
и
превратностях ума

 Я устаю быть. Умираю от Меня. Себя отменяю. Поди-ка, отмени! Существо сидит вокруг меня, но существо – Суть ли? Слушаешь себя, слушаешь и начинаешь глохнуть. Не слушай олуха, не слушай! Глохнуть – такова участь растений, а я – цветочек с запашком и лепесточки нараспашку!
Если отменить меня, а вместо себя создать последовательность поступков, то все едино не отменюсь, а буду закован в цепи причин. Нет уж, тпру! Не поездите на мне! Тем-то я и жив, что хочу и могу загнать причину в угол.

Я есмь сам и есмь болезнь. А кто же болен мной? Не хочу быть причиной ничему и не стану. От меня все могу отшвырнуть: в беспамятство. А меня от меня как прогнать? И ужасаюсь. Чему? Да тому, что я все еще мыслю последовательно, что еще нет во мне сил добыть мышления не рядового, а совокупного, что еще нет мне сосуществования явлений. Они ряды. Какая жалкая мерзость – однорядное мышление, гармошка-однорядка! И сие величается: наука! Гармошку-однорядку горделиво одаряют логической гармонией. А я не желаю быть гармонистом. Ну ее к ляду, научную гармошку! Растягивать мехи пространства по линиям времени и, нажимая на пуговки причины, извлекать ржавые мелодии – какая ограниченность да и безвкусица!

Вчера мне удалось сомыслить кусок заката с сегодняшним компотом. Мелочь еще, но уже совокупность. Считается, что совокупление существует только в животном мире и служит продолжению рода. А я добиваюсь совокупления вещей и мыслей. Трудно, однако можно.

 В кабинете врача сидел толстый писатель. Он сопел и щурился. Врач молчал.
– Так что же вы у него находите?
– Разумеется, помешательство.
– Излечимо?
– Вряд ли.
– Шизофрения?
– Не похоже.
– Так что же тогда?
– Психиатрия распознает еще плохо, а лечит и того хуже. Я думаю по старинке, что есть помешательство чисто духовного свойства: ум за разум заходит.
– Следовательно, вы отрицаете анатомо-физиологическую причину всякой психической аномалии?
– Если я в данном случае не вижу ее, то с какой стати я должен полагать, что она непременно есть?

 Хорошо, что они заперли меня здесь. Я сыт, одет, обут и волен думать как мне хочется. За такое немалое вознаграждение я вполне согласен решать великую задачу освобождения человечества от самого себя. Вот какая двусмысленность! Если nihil est in intellectu, quod non fuerit in sensu, то двусмысленность речи является мне отражением двусмысленности бытия.

Люди слишком очеловечились. Они научились обобщать и каждый дообобщался до обобщения самого себя. А обобщение, даже мысленное,– скука и рабство.

Здесь я почти лишен общения и могу без помех корпеть над моей задачей. Для себя я ее, пожалуй, уже наполовину решил, но тянет меня отчего-то дать решение в обобщенном виде. Я могу управлять предметами. Но мне хочется научиться управлять снами. Когда я живу во сне, то чувствую, что действия мои – не от меня. Да как же так? Ведь я сам создаю свой сон. По крайней мере сон мой пребывает во мне, неотторжим от меня. Я – субстрат сна. И выходит, что сам я и основание сна, подмостки его, и лицедей, но такой, которого разыгрывают, а роль его импровизируется мною. И выходит, что я разыгрываю сам себя не по своей воле.

Надо будет потолковать с Александром. Он хоть и врач мой, а умеет иногда мыслить без человеческих обобщений. После самоосвобождения займусь им – освобожу и его: личность он для такой цели пригодная.

Врач мой – враг мой. 

8 мая 

Вчера навестил меня Г. Он чиновник и любит, чтобы все с головы до пят было чинно и причинно. У него в кулаке власть – как хлыст.

– Разве вы не понимаете, дорогой мой,– сказал он,– что ваши мрачные мысли вредят светлому будущему человечества? Разве вы не понимаете, куда они ведут и чем все это пахнет?

– Когда я размышляю, я думаю об истине, а не о том, куда она ведет. Вполне возможно, что она толкает в пропасть. Но ведь в пропасть ведет и каждая жизнь. Придя рука об руку с мыслью к пропасти, я не открою ничего нового. Паскаль говорил, что каждый из нас находится в положении осужденного на смерть. Каждый сидит в себе, как в смертной камере. Что тут нового? Впрочем, неплох и вопросец: а какое такое преступление положена каждому смертная казнь? За какие такие грехи он родится? Ответы есть у католиков и буддистов. Но такие ответы не в моем вкусе.

Тот же Паскаль заметил, что люди, будучи бессильны избавиться от болезней, ничтожества или нищеты – он употребляет здесь слово misère – и смерти, уговорились вовсе не думать о них.

– О болезнях и нищете думали и думают, да еще как!

– А на смерть закрывали и закрывают глазки? Бай-бай? Надо убить смерть.

– Смертию смерть поправ, что ли?

– Нет, совсем не то! Надо убить причину!

Тут он покачал чиновничьей головой и пожелал мне скорейшего выздоровления.

 

В райском садике при благообразном доме сидел Артур Шопенгауэр и извлекал, словно мандрагору, из серо-голубого Канта четвероякий корень основания.

 

А буду ли я существовать, если не станет пространства, времени и причины? Кто доказал, что нет бытия вне этих форм?

 

Доктор медицины Александр Аст начал уставать от службы. Он грубо зевнул пешку, через три хода вторую и сдался.
– В сорок четыре года такие зевки! Что же будет в пятьдесят? – ворчал он, расставляя фигуры для новой партии.
Его противник, католический священник Иона Майнис, погладил пальцем черного коня:
– Не сокрушайтесь, доктор! Правда, жизненная кривая после сорока-пятидесяти лет начинает потихоньку ползти вниз, но вы знаете, что бывают и подъёмы. И даже длительные.
– Ну да… мы в психиатрии называем это ремиссиями. Дурак на год умнеет, даже признаки гениальности проявляет, чтобы незамедлительно одуреть еще глубже. Это вроде омоложения по Штейнаху. Вы знаете сущность этой операции?
– Знаю. По принципу «хоть день да мой!». Погулять перед пожизненным заключением в старость. Однако, дорогой доктор, в старости я сижу – позвольте, сколько же? – да года четыре уже сижу и ничего, как видите, худого со мной не сделалось. Даже вас обыгрываю. Старость мне – крепость, прибежище и сила.
И отец Майнис потянулся в кресле, распростирая руки, словно могучая птица богатырские крылья, хотя походил он больше на щуплого седого грачонка.
Доктор Аст сыграл 1.
Kg1-f3.
– Однако в вашей крепости есть женский гарнизон, и выглядит она не очень-то целибатно.
– Преувеличение, доктор, явное преувеличение! По крайней мере в настоящее время. Был конь, да уездился! – и священник сыграл  1…
Kg8-f6.
– Я давно собирался спросить вас, как вы, магистр богословия, относитесь к вопросу безбрачия. Любопытствую как психиатр. Надеюсь, мой вопрос не стесняет вас? – сказал врач и сыграл 2.с2-с4.
– Ваш – нисколько! С вами я могу быть откровеннее, нежели с самим собой. Безбрачие католического духовенства…– и священник сделал ход  2… е7-е6.– …
Зазвонил телефон: вызывали доктора Аста.

Чего ради доктор Аст играет в шахматы? Ужасная игра! В ней все причинно. Созданы искусственные условия бытия, четкий мирок деревяшек. А все ли причинно-то? Может быть, именно здесь, на ограниченном условном пространстве в ограниченное время, хотя оно той же категории, что и обычное, условные действия совершаются по относительно свободной воле? А воля – беспричинна? В какой связи находятся причина и воля? 

– По моим наблюдениям,– говорил доктор Аст,– каждый здоровый человек все равно психически болен. Его болезнь называется жизнь. Много ли на свете людей, которые под старость могут нелицемерно утверждать, что они всецело довольны прожитой жизнью и что у них никогда не было лет, месяцев, недель или дней, когда они досадовали на себя, тосковали и вообще глядели мрачно? И уж во всяком случае нет, по-видимому, такого человека, который прожил бы жизнь, ни разу на нее не посетовав.
– Вот вы не любите и не знаете Евангелия, доктор! – сказал Майнис.– Если бы вы читали его, то сразу бы вспомнили слова: «Блаженны нищие духом».
– Совершенно с вами согласен. Только дураки не замечают своих несчастий, только идиоты могут сказать, что они вполне счастливы или полностью удовлетворены своей личной жизнью. Но у идиотов не хватает для этого слов. 
– И посему за них говорят другие,– улыбнулся его преподобие. – Видите, доктор, вы сами признали одну из евангельских истин. Не такая уж глупая вещь наше Святое Писание, как вы, люди ученые, думаете.
– Кроме шуток, ваше преподобие! Среди моих сумасшедших я не знаю почти ни одного, который оценивал бы свои былые годы неудовлетворительно, кто выставлял бы себе низкую отметку за прошлое. Таких у меня очень мало, и все они – больные с относительно благоприятным прогнозом. Чем глубже степень сумасшествия, чем ближе к идиотизму, тем лучше чувствуют себя мои пациенты. Меня еще с самого начала моей психиатрической работы удивлял прямо-таки святой взор дебилов, имбецилов и даже идиотов. Бессмысленный взгляд, а так и сияет блаженством от каждого пустяка! Святости им, что ли, отпущено?
– Разве они не огорчаются, доктор?
– И еще как! Плачут. Иногда и рыдают. Да все это мимолетом. У них есть верный друг – короткая память.
– И опять напомню вам из Евангелия – о прощении обидчикам. Для выполнения сего завета нужна короткая память.

Когда происходил такой разговор? Забылось! Но разговаривали! 

 – Безбрачие католического духовенства – продолжал через некоторое неизмеренное время отец Майнис, сыграв 3… d7-d5 в ответ на 3.g2-g3 доктора Аста,– является одним из удивительно смелых установлений нашей церкви. Вы, вероятно, знаете, доктор, какие слова Евангелия послужили основанием для введения целибата?
– Знаю, – и Аст фианкетировал белопольного слона.
–  Христианство не очень высокого мнения о земной жизни. И в самом деле, доктор, психическая жизнь личности – пустота, ум ее – вакуум. А природа не терпит пустоты, и природа личности…– Рука Майниса поднялась и последовало 4…с7-с5.
– Позвольте, но,– рокировался доктор Аст,– я не вижу связи ваших слов с вопросом о целибате.
– Связь… связь… дайте подумать!
И через полминуты пешка на
d5 побила пешку на с4.
– Связь… всюду связь и распад,–– бормотал себе под нос отец Майнис.
Доктор Аст задумался.
– Кажется, я остался без пешки?
– Целибат – это безбрачие и воздержание. Но целибат вовсе не означает воздержания полного. Нам не хуже, нежели вам, врачам, с незапамятных времен известно, что вожделение присуще сынам Адама и что от него никуда не денешься, даже во сне спастись нельзя. Гоните похоть въяве – она войдет сквозь сон. Те отцы церкви, что мыслили о женщине как о сосуде диавольском, просто-напросто заумствовались. Ведь не имеет большого значения, найдет ли природная похоть выход в женщине, в мужчине, в содомии, в рукоблудстве или во сновидении. Суть в том, что она есть. Но если похоть – грех, а она – мне иногда забредает в голову такая мысль – не первородный ли грех, а?
– Я не силен в богословии.
И врач сыграл 6. а2-а4.
– Отвлекаясь богословски, я, кажется, выиграл пешечку.
И отец Майнис ответил 6…
b7-b5.
– Ведь познание добра и зла можно толковать и как познание Евы. Она угостила Адама и добром и злом. Так поступают и до сих пор ее дщери.
Cosi fan tutte!
– Но вкусили-то одновременно и он и она,– и докторский конь скакнул на а3.
– Вдвоем вкусили,– подтвердил, усмехаясь, его преподобие.– А если бы не вкушали, так и не было бы им ни добра, ни зла. По крайней мере друг от друга. Взаимное вкушение и было как раз дьявольским искушением. Вот вам уже и есть одно основание для целибата,– и Майнис тихонечко передвинул пешку с а7 на а6.
Пешка а4 сердито сбила пешку
b5.

Tags: Петров, Проза
Subscribe

  • (no subject)

    Для любителей филологии нетрудная загадка, для себя же самой (и для всех желающих, понятно) загадка потруднее. Тут мне по незначительному поводу…

  • Русско-польские отношения

    Наши пристрастия - вещь прихотливая. Вот польский язык мне всегда нравился и притягивал к себе, а очень на него похожий чешский почему-то интереса…

  • Продолжая затронутую тему - еще один пример языкового бесчувствия

    Вот, кстати, пример того, что меня очень раздражает. Попадаются на глаза разные (в основном сетевые) заметочки г-д журналистов о личной жизни…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 12 comments

  • (no subject)

    Для любителей филологии нетрудная загадка, для себя же самой (и для всех желающих, понятно) загадка потруднее. Тут мне по незначительному поводу…

  • Русско-польские отношения

    Наши пристрастия - вещь прихотливая. Вот польский язык мне всегда нравился и притягивал к себе, а очень на него похожий чешский почему-то интереса…

  • Продолжая затронутую тему - еще один пример языкового бесчувствия

    Вот, кстати, пример того, что меня очень раздражает. Попадаются на глаза разные (в основном сетевые) заметочки г-д журналистов о личной жизни…