akula_dolly (akula_dolly) wrote,
akula_dolly
akula_dolly

Categories:

Университет

В двадцать седьмом году семья принимает роковое решение перебраться в Ленинград. Кто знает, как сложились бы их судьбы, останься они в Казани. Может быть, уцелел бы Василий Степанович, остался бы в живых Коля, не попал бы в Сибирь Сергей. Гадать бесполезно. Одно ясно: знаменитым советским поэтом Петров все равно бы не стал - они делаются из другого теста.
В Ленинграде он походил годик в последний класс доживающей свой век Петришуле (где его, впрочем, освободили от немецкого языка: школа решила, что ничего не сможет ему добавить; Колю тоже освободили, но по противоположной причине), и его среднее образование было завершено.
В двадцать восьмом году в Университет не очень-то принимали не состоящих в комсомоле интеллигентских детишек. Каждый пробирался как умел. Петрову помог любимый двоюродный дед (родного он не помнил), Николай Сергеевич Петров, врач, не последний человек в Татарской республике: наркомов лечил. Это был богатырь, медвежий охотник, нежнейший любитель цветов - развел легендарный сад при больнице. И внуку сумел  оказать протекцию - прислали казанские наркомы бумажку: примите, мол, в Университет Сережу Петрова, его дед - человек с большими заслугами. Экзамены все, конечно, сдаются на пятерки (как же иначе, лишь бы нарочно не сыпали, для того-то и нужна протекция), и вот перед нами новоиспеченный студент романо-германского отделения - да еще и математик после экзамена на свое отделение приглашал, но напрасно.
Немецкий он знал как родной, его учили с раннего детства, французский - насколько могли способного мальчика научить в хорошей школе; начатки латыни, естественно; книг, конечно, прочел гору - таким он поступил на первый курс.

Он слушал лекции первоклассных ученых. Одна его сокурсница позже сказала: "Мы, конечно, уже никакие не филологи. Но мы по крайней мере видели настоящих филологов".
Он учился у Щербы. Его  восхищала манера Льва Владимировича говорить в конце лекции, поглаживая клочковатую бороденку: "А впрочем, может быть, это все и не так".
Он слушал блестящего романиста Владимира Федоровича Шишмарева и слависта Милия Герасимовича Долобко. Ходил на семинары   Александра Александровича  Смирнова, великолепного переводчика, шекспироведа,  создателя русской кельтологии (которая, впрочем, кажется, на нем и кончилась). Учил валлийский язык, читал "Мабиноги". Александр Александрович подманивал способного студентика, мечтая о наследнике, - но не вышло, убежал колобок от кельтологии, одна строчка только и осталась в памяти, не решаюсь ее тут русскими буквами воспроизвести. Александра же Александровича не забыл, любил его и им восхищался (Смирнов ведь был к тому же и шахматист, игрывал с Ласкером, написал книгу "Красота в шахматной партии").
Его любознательности было тесно в романо-германистике, и он бегал на восточное отделение слушать гениального Щербатского.
Князь Федор Ипполитович Щербатской, индолог и буддолог, был тем из учителей Петрова, кому он обязан больше всего. И опять же: ни тибетским языком, ни санскритом он никогда больше не занимался и забыл их так же быстро, как и валлийский; к моменту нашей встречи все, что он смог мне предъявить из выученного у Щербатского, было одно-единственное четверостишие на санскрите (частушка скорее, с содержанием: идет дождь, мудрец несет зонтик, чхатрам вахати пандита). Но ведь неважно, чему учит учитель, важно кто он сам.

Петров имел привычку расталкивать меня ни свет ни заря: "Послушай, чего я написал". Он писал по ночам. И так вот однажды он прочел мне фугу "Рерих" - она вся о Щербатском (и о России, о смерти, о нем самом).
........
... Здоровье в нас - как личной смерти завязь,
и мы живем, самим себе не нравясь,
и говорим надгробные слова,
и криком врач протыкивает завесь:
«Что? Крыса там? Бьюсь об заклад, мертва!»
Да кто же сдох? Мышонок или я?
Течет Нева простором нелюдским.
По Петербургу Азия моя
проходит бастионом Щербатским,
с лицом бурхана, долу не клонясь,
как брахман в шубе или русский князь.

А петербургская зима поет
по-блоковски и по-кабацки.
И бастион мне лапу подает
по-княжески и просто по-щербатски.
И я когда-то честью дорожил -
нет, не монашеской, а всероссийской!
И я когда-то как отшельник жил
поблизости от храмины буддийской.
.........
А лань, как лама, в круге бытия –
беспомощно-смиренная мадонна.
И в Петербурге Азия моя
и в золоте, и в камне, и бездонна,
и не грущу я о своих потерях.
Пусть я в годах и пусть мой груз велик –
я, как дубовый древлерусский Рерих,
подъемлю в горы свой мордовский лик.

И шерпы над вершиной вознеслися
и заперли последние слова:
«Россия, Азия, не мышь, не крыса,
но тварь животная и всё еще жива»...
........


Своим чередом шли занятия скандинавскими языками, которые и стали его основной специальностью. Тогда же он выучил польский и на всю жизнь полюбил великую польскую поэзию.
Овладел он, совсем уже между делом, и английским, которому обучал их С. К. Боянус, соавтор В. К. Мюллера, в некоторых изданиях почему-то выпадающий из титров знаменитого словаря.
И на все про все ушло три года. В 1931 году, двадцати лет от роду Сергей Петров окончил Университет. Ему оставалось ходить на воле меньше двух лет.
Tags: mémoires, Петров
Subscribe

  • 14 июля - заметный день

    Насчет взятия Бастилии labazov правильно написал: верните туда, где взяли. И помянем покойного Игоря Меламеда, родившегося в этот день.…

  • 15 апреля

    В этот день родился мой любимый немецкий поэт (1832 - 1908). И вот понимаю, что Гете или там Г. Бенн, к примеру, - более значительные фигуры, а люблю…

  • Мой первый "Гамлет", библиофильски-автобиографическое

    Продолжаю давно начатое здесь дело: описывать некоторые книги со своих полок. Книг много, если такими темпами, то задача лет эдак тысяч на десять. Но…

Comments for this post were disabled by the author